«Шаг в сторону»: путешествие по Пакистану
Лахор: люди и их истории

Первая остановка экспедиции — Лахор, «сердце Пакистана». В этой части истории нет русского следа, зато есть ритуальная встреча армий Пакистана и Индии, закрытая вечеринка суфиев и исламский художник, рисующий проституток.

Удивительно, но факт — в далеком Пакистане знают некоторые русские слова. «...Сундук, караул, самовар, чай, чепрак, сюды-сюды, кавардак, колпак и много других слов странно и четко звучат в кашмирской речи. И плетеные лапти напоминают о других, северных путях...» — писал еще Николай Рерих после своей пакистанской экспедиции. Жива ли еще память о русских? Команда проекта «Шаг в сторону» откопала на чердаке старый тульский самовар и отправилась в Азию пить чай, общаться с людьми и искать русский след.

Парад

Смотреть слайдшоу (15 фото)

Входить в Лахор лучше через главные городские ворота. При отделении Пакистана от Индии в 1947 году граница прошла так, что ворота Лахора стали и воротами страны. Теперь здесь — и только здесь в память о кровопролитных боях в процессе разделения каждый день сходятся не в бою, а в смешном и торжественном параде две армии: индийская и пакистанская. Лучшие из лучших, герои войны — и с распущенными веерами на головах. Боевые офицеры тянут носок, как балерины, и выкручивают руки, как цирковые артисты. Торжественно до гротеска — в этом вся старая Индия, поделенная, но так и не разделившаяся. Парад ежедневно собирает огромные толпы зрителей и с одной, и с другой стороны. После парада люди прижимаются к пограничным решеткам и тянут сквозь них руки к бывшим соотечественникам. Но это совсем не ностальгия, не боль по утраченным близким. Они всего лишь хотят убедиться, что по другую сторону границы живут такие же люди, а не «кровавые псы», как утверждает государственная пропаганда Пакистана.

Люди Лахора

Сегодня в Лахоре, самом туристическом городе Пакистана, почти нет иностранных туристов. Потому что «МИД не рекомендует». Саша и самовар вызывают фурор везде, где появляются. Люди подходят, знакомятся и рассказывают о себе.

Лахор — один огромный восточный базар, квинтэссенция Востока. Все эти торговцы, брадобреи, лудильщики не выходят работать на улицы города, они здесь живут. Пройдя по улице из конца в конец, вы можете сдать одежду в стирку, постричься, починить обувь, вкусно поесть, помыться и помолиться.

Смотреть слайдшоу (19 фото)

Улица, как огромная коммунальная квартира, сближает людей. Не пугайтесь, если незнакомый человек на улице обратится к вам с просьбой потереть ему спинку. В этом нет никакого подтекста, здесь так принято. Научившись ходить, новый человек открывает дверь дома и выходит на улицу, чтобы остаться там на всю жизнь.

Наргис: мама сказала «нет»

Меня зовут Наргис, я учусь в лахорском колледже искусств. Мой папа делает мебель, очень хорошую. У меня два брата и сестра, все младше меня. Мама не работает, у нее хватает дел по дому. Родители с самого детства мне говорили, что мы — великая нация, мы должны сохранить свое, настоящее и что нам с Америкой не по пути. В моей семье все мусульмане, конечно.

Я очень люблю Лахор. Когда меня стали отпускать из дома, я целыми днями ходила по городу, по форту, по старым улицам. Здесь так много красоты. Только все разрушено и разрушается дальше. Знаете, можно на рынке откинуть покрывало, на котором торговец выложил картошку, а там мозаика XIV века. Яркая, будто ее вчера сложили. Вот так я ходила, гуляла и однажды поняла, что буду реставратором. Я не могу допустить, чтобы красота моего города погибла.

Я пришла домой и все рассказала родителям, сразу, в тот же день. Папа не был против, хотя и не то чтобы поддерживал меня. А мама была резко против. Я понимаю и тогда понимала, что просто не будет. Как мои родители могут принять, что я буду проводить столько времени отдельно от семьи, да еще и с мужчинами?! Мы здесь в колледже учимся все вместе.

Я очень люблю Лахор. Когда меня стали отпускать из дома, я целыми днями ходила по городу, по форту, по старым улицам. Здесь так много красоты. Только все разрушено и разрушается дальше. Знаете, можно на рынке откинуть покрывало, на котором торговец выложил картошку, а там мозаика XIV века. Яркая, будто ее вчера сложили. Вот так я ходила, гуляла и однажды поняла, что буду реставратором. Я не могу допустить, чтобы красота моего города погибла.

Я думала, что смогу убедить маму, что она поймет в конце концов. Я уже сдала экзамены, уже меня приняли, и начались занятия. А мама — «нет, и точка». Тогда мне стало так плохо. Никогда мне не было так плохо. Я не могла ходить в колледж, вы понимаете? Это значило бы порвать с семьей, это невозможно. И оставить свою мечту тоже не могла. Я целыми днями сидела дома, ничего не могла делать, только думала, как там, то есть здесь, в колледже, идут занятия.

У моей мамы есть старший брат, она его очень уважает. Он со своей семьей живет в деревне на западе страны. Там не так, как в городе, там довольно строго относятся к тому, как женщина одевается и как себя ведет. Как раз в это время он приехал к нам в гости. Конечно, он сразу узнал про мой колледж. Заперся с мамой в комнате, они долго-долго разговаривали. Потом вышли оба, мне на них глаза поднять страшно. Дядя говорит: «Пойдем, погуляем. Покажешь мне город». Так и пошли — он, мама и я. Папу оставили с детьми. Дядя знает город и сам, он здесь жил много лет. Он привел нас в форт и сказал, чтобы я рассказала и показала, чем собираюсь заниматься. И я провела их по всем уголкам, которые узнала за все годы. Показала фрески моголов, зеркальные арки и потолки, где зеркал не видно под слоем копоти. Показала свои любимые мозаики. Дядя хмурился так сильно, что мама слово вставить боялась. Пока мы шли домой, никто слова не сказал. А на следующий день ко мне в комнату пришла мама и сказала, что она не возражает.

Шами: пакистанский Мюнхгаузен

Двор мечети Бадшахи пуст и залит солнцем. Идешь и слушаешь гулкое эхо собственных шагов. Из узкой темной ниши бесшумно материализуется маленький воздушный старичок и улыбается вверх — непонятно, тебе или солнцу. Он гид, говорит по-английски, ему 81 год, зовут Шами. Он начинает рассказывать, не спрашивая, заплатишь ли ты ему и даже будешь ли ты его слушать.

Он неплохо жил при англичанах, пока бродячий астролог не объявил его aalim — избранным. Мачеха пыталась отравить его из зависти, тогда Шами убежал из семьи, бродяжничал и голодал, пока не прибился к борцам за свободу Индии. Те кормили мальчика, он же в ответ готов был совать голову в любую авантюру. Он агитировал на улицах против британцев, а однажды собрал толпу, обучил ее кричать слоганы и привел к зданию мэрии.

Когда ему было 15, Британский Радж, истекая кровью, развалился на два новых независимых государства. Мусульманин Шами с друзьями устроили в подвале брошенного дома убежище для индусов и помогали им выбраться из Пакистана. Индия и Пакистан уже ненавидели друг друга, но новая граница еще не успела зарасти колючей проволокой. Многие высокопоставленные индусы были обязаны Шами своей жизнью. «Просто между нами не должно было быть виз и паспортов», — поясняет Шами, видя наше недоверие.

Дальше истории становятся уже совершенно фантастическими. Он вдохновенно рассказывает о том, как писал письма всем лидерам Пакистана, объяснял им, как нужно управлять страною, и даже предлагал себя в качестве советника. И о том, как повздорил с американским послом, после чего Шами запретили заходить на территорию лахорского форта. Мы сидим на ступеньках мечети и слушаем, открыв рты, потому что только так нужно слушать истории барона Мюнхгаузена. Вот это гид, не серая музейная крыса!

Из своей комнаты к нам выходит толстый бородач — хранитель мечети. Слушает Шами, смотрит на солнце и благостно жмурится. «Разве Шами — гид? — усмехается он. — Шами — не гид, он — великая книга. Я читаю ее вот уже 50 лет».

Икбал Хуссейн: художник и проститутки

Через дорогу от мечети Бадшахи стоит, зажатый с боков соседями-домами, ветхий дворец. На вывеске над входом нарисовано одно слово Coocosden, что приблизительно значит «берлога кукушки». Владелец дворца — один из самых неординарных людей Пакистана. Его зовут Икбал Хуссейн.

«Берлога» Икбала Хуссейна представляет собой ядреную смесь музея древностей и жилого дома. «Кому принадлежал этот дом раньше? Какому-то индийскому чиновнику, я забыл имя. Он бежал, когда Пакистан получил независимость». Мы следуем за хозяином из комнаты в комнату, столы и пол в которых уставлены произведениями искусства вперемежку с историческими реликвиями. Икбал смотрит на них совершенно равнодушно. Еще одна дверь, а за ней — светлая комната с огромной картиной на стене. На картине стоят три женщины с закрытыми лицами, одетые в черное. В руках у них палки, а перед ними на коленях стоит женщина в красном платье с непокрытой головой.

Икбал делает глубокий вдох, будто выныривает из-под воды. Его глаза внезапно зажигаются, он начинает говорить совсем другим, звучным голосом. Он рассказывает, что вырос в квартале красных фонарей. Случалось, его нянчили проститутки, потом он играл с их детьми. Вся их непростая жизнь проходила перед его глазами: безрадостные будни, больная нищая старость и смерть в забвении. Икбал юношей бежал оттуда, но повзрослел, стал известным художником и вернулся. Вернулся, чтобы рисовать голых уставших проституток в самом центре исламского государства. Боль, звучащая на его картинах, так сильна, что государство не сделало его парией, а приняло и дало возможность продолжать дело своей жизни.

Смотреть слайдшоу (10 фото)

Мы подходим к картине. На ней — сидящая женщина с неряшливо собранными волосами и ничего не выражающими глазами. Краской поверх картины намалевано: «Я глухая и тупая. Живу с двумя больными детьми в ближайшем борделе. Стою 100 рупий. Могу дать скидку».

Ночь суфиев

Как и положено в большой коммунальной квартире, ночью улица не пустеет, а наполняется гуляющими. Со всех сторон слышна живая музыка и смех. Шашлыки скворчат, дервиши кричат, а одноглазые тук-туки гудят и кротами пробираются сквозь толпу.

Только очень внимательный наблюдатель заметит в этом ликующем человеческом улье невысокую железную дверцу, которая то и дело впускает в себя празднично одетых мужчин. Все они — суфии.

Суфизм — мистическое, «внутреннее» течение в исламе. Некоторые ученые полагают, что суфизм как часть некой древней «извечной религии» существовал задолго до Мухаммеда и расцвел с появлением ислама. Так или иначе, суфизм всегда был окутан тайной. Практики, закрытые для посторонних, трансы суфиев, сложнейшие шифры и передача текстов только от учителя к ученику — разве этого недостаточно, чтобы заинтриговать половину земного шара?

Смотреть слайдшоу (19 фото)

Лахор — одно из немногих мест в мире, где можно прикоснуться к жизни действующего суфийского ордена. Никто не зовет сюда туристов, но тех, кто попал за железную дверь, никто не гонит. Сегодня пятница, значит, сегодня ночь суфиев.

Небо вздыхает во сне и теряет свою непроницаемую черноту. Ночь кончается. Через несколько часов горизонт сломается горами, а Лахор станет воспоминанием. Мы отправимся по древнему караванному тракту, мимо самых высоких и самых снежных вершин на Земле, туда, где дорога идет по дну глубокого озера, а над ней проплывают разукрашенные грузовики, позвякивая тысячами колокольчиков.

Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ №ФС77-37998 от 28 октября 2009г. Все права на любые материалы, опубликованные на сайте, защищены в соответствии с российским и международным законодательством об авторском праве и смежных правах. Использование любых аудио-, фото- и видеоматериалов, размещенных на сайте, допускается только с разрешения правообладателя и ссылкой на сайт www.moya-planeta.ru.